Смыслы драгоценных камней


Коллекционеров, да и просто любителей драгоценных камней немало. Но знают ли они, какой смысл таится в том, что стало предметом их страсти?

Можно коллекционировать камни; нельзя коллекционировать их значения. Человек, который ныне приценивается к изумрудам в ювелирном магазине, завидует чужим сапфирам или просто вспоминает стихи Анненского: «Когда, сжигая синеву, багряный день растет неистов, как часто сумрак я зову, холодный сумрак аметистов», вряд ли помнит, что в толкованиях на Апокалипсис аметист обозначает апостола Матфея, сапфир — апостола Павла, а изумруд — евангелиста Иоанна. Для него эти камни значат что-то другое, и вряд ли он воспринимает янтарь как сок солнечных лучей. У Павла Муратова, знакомого публике по замечательной книге «Образы Италии», есть рассказ «Виргилий в корзине», а в нем такой пассаж. Волшебница Мелибея спрашивает Виргилия, почему в темноте ее драгоценные камни — изумруды, рубины и сапфиры — перестают блестеть, а жемчуг продолжает сиять собственным светом. «Мелибея, — отвечал, подумав, Виргилий, — драгоценные камни порождены в темных недрах земли первобытным огнем. Вынесенные на поверхность, эти пленники впивают чуждый им свет солнца и покорно отражают его». Так и со смыслами — драгоценные камни отражают то, чем освещает их человек, и даже сапфир и аметист ныне не те, что несколько сотен лет назад. Что уж говорить о камнях, которых вообще никто никогда не видел, но которые исправно блещут своими значениями на страницах старых книг? Давайте попробуем создать небольшую виртуальную коллекцию камней — не таких, как нынешние.

Камни, которые были

Агат, по сообщению средневековых лапидариев (трактатов о камнях), впервые был обнаружен на берегу одноименной реки (где была такая река, бог весть). Его поверхность имеет прожилки, складывающиеся в осмысленные очертания, — вот, например, у царя Пирра был агат, на котором удивительным образом изображались все девять Муз, а среди них Аполлон с кифарой. Одна разновидность этого камня, происходящая с Крита, помогает от яда скорпиона и гадюки; другая, с реки Инд, может унимать жажду и полезна для зрения, а есть и такой агат, что, если его подвесить, будет благоухать, как мирра. Человеку, который его носит, агат дарует силу, красноречие и цветущий вид.



Яшма, говорят те же трактаты, бывает семнадцати видов, а самая лучшая — прозрачно-зеленая. У носящего ее она исцеляет лихорадку, а будучи приложена, помогает роженицам; освященная, она дает человеку силу, а если оправить ее в серебро, она делается еще действеннее.

Сапфир больше всего подходит для царей; он хранит тело крепким, носящему его не опасно никакое коварство. Этот камень выводит из тюрем (полезная вещь), открывая дверные затворы и свергая оковы; им охлаждается внутренний жар; растертый с молоком, он лечит язвы, а еще он делает Бога склонным принять молитву. Если уж пошла речь о тюремном опыте, стоит вспомнить берилл, с которым связан колоритный анекдот. Когда знаменитый Бенвенуто Челлини, чья неуживчивость достигала масштабов его таланта, сидел в тюрьме по распоряжению римского папы, его захотели сжить со свету изощренным способом: «Дать мне съесть, — как пишет он в воспоминаниях, — какую-нибудь жидкость среди моих кушаний, которая была бы смертоносной, но не сразу; подействовала бы через четыре или через пять месяцев». Для этой цели выбран был толченый алмаз. Если принять во внимание, что Челлини имел удовольствие описывать эту затею в своих мемуарах, можно понять, что она не удалась, однако толченый алмаз в этом никоим образом не виноват. Алмаз дали растолочь некоему Лионе, золотых дел мастеру; он принес тюремщикам порошок, заявив, что это и есть алмаз, готовый к употреблению, однако съевший его Челлини испытал лишь великую тревогу за свою жизнь, и не более того. «Потому что когда этот мессер Дуранте, мой враг или кто бы он ни был, дал Лионе алмаз, чтобы тот мне его истолок, ценою в сто с лишком скудо, то этот, по бедности, взял его себе, а для меня истолок голубой берилл ценою в два карлино, думая, быть может, так как и это тоже камень, что он произведет то же действие, что и алмаз». Вот так человеческая алчность посильно содействовала процветанию европейского искусства, не дав нам потерять строптивого мессера Бенвенуто раньше времени. В остальном берилл тоже интересен — многие, говорит Плиний в «Естественной истории», считают, что у него та же природа, что у изумруда; бериллы «полируются искусными мастерами в шестиугольную форму, потому что тусклый от глухого однообразия цвет начинает играть от отражения на углах. Если они отполированы иначе, у них нет сверкания». А лапидарии сообщают, что берилл приносит любовь в браке, обжигает правую руку берущих его (неужели это так трудно было проверить?), а водой, в которой он лежал, лечат больные глаза и печень.

Про изумруды тот же Плиний говорит, что они помогают усталому зрению: «Когда при рассматривании предметов напрягается зрение, то, если смотреть на смарагд, острота зрения восстанавливается, и для резчиков гемм (драгоценные камни с вырезанным изображением, например камеи) нет другой более приятной подмоги для глаз, — так он своим нежно-зеленым цветом смягчает утомление. Кроме того, если смотреть на смарагды издали, они увеличиваются, так как окрашивают вокруг себя отраженный воздух; они не меняются ни на солнце, ни в тени, ни при светильниках, всегда мягко сверкают лучами и позволяют проникнуть взору через их толщину, так как через них легко проходит свет, чем нам приятна даже вода». Тот, кто читал роман Сенкевича «Камо грядеши», помнит, как близорукий император Нерон смотрит на сотрапезников и на бои гладиаторов сквозь шлифованный изумруд, словно в лорнет: «Император, склонясь над столом и прищурив один глаз, а перед другим держа круглый шлифованный изумруд, с которым не расставался, смотрел на них. В какой-то миг его взгляд встретился с глазами Лигии, и сердце девушки сжалось от страха». Это невыдуманная деталь — Сенкевич нашел ее в римских исторических источниках. Плиний передает еще такую историю о яркости изумруда: «Рассказывают, что на острове Кипре мраморному льву на могильном холме царька Гермия у рыболовной бухты были вставлены глаза из смарагдов, так сверкавших лучами, проникавшими даже в глубь моря, что испуганные тунцы стали уплывать. Рыбаки долго удивлялись этому невиданному явлению, которое продолжалось до тех пор, пока не заменили камни глаз».

Топаз, говорят лапидарии, рождается на острове Топаз. В античности даже знали, где это. Плиний говорит, что «остров Топаз находится в Красном море, на расстоянии 300 стадиев от материка. Остров окутан туманом, и поэтому плывущие на кораблях очень часто разыскивают его, по этой причине остров получил такое название, так как «топазин» на языке трогодитов (африканское племя, проживающее на западном побережье Аравийского залива) означает «разыскивать». Эти самые трогодиты нашли топаз, когда, пристав к острову, изнуренные голодом, стали выкапывать растения и коренья. Когда топаз впервые привезли в Египет, из него была сделана статуя жены египетского царя, в четыре локтя высотой.

Что касается аметиста, то средневековые авторы сообщают, что он бывает пурпурный и фиолетовый, попадает к нам из Индии, удобен для обработки резцом и помогает от опьянения (потому он и называется так: amethystos по-гречески буквально значит «непьяный»). И еще они говорят, что аметист выше ценился бы за свои достоинства, если бы встречался реже.

О сардониксе средневековые лапидарии сообщают, что его подобает носить скромному и воздержанному человеку (что бывает, когда его носят прожорливые нахалы, не сообщается) и что его привозят от арабов и индусов. Именно с сардониксом связана одна из самых известных античных историй с моралью. Есть древняя идея, называемая для краткости «завистью богов» (фтонос теон); она состоит в том, что блаженные боги ревниво следят, чтобы человек не переступал заповеданных границ своего бытия ни в могуществе, ни в красоте, ни в счастье: любая чрезмерность такого рода — притязание на божественный статус, и оно быстро пресекается. Слишком счастливым быть опасно. С этим связана легенда о Поликрате — ее рассказал Геродот, его рассказ переложил в стихи Шиллер, а балладу Шиллера на русский перевел Жуковский. Поликрат владел островом Самос, и его могущество и слава со временем так возросли, что это встревожило его мудрого друга, египетского царя Амасиса. Он послал Поликрату письмо, где убеждал его обдумать, что ему дороже всего на свете и потеря чего может больше всего огорчить его, и потом выкинуть эту вещь, чтобы она больше не попалась никому в руки. Поликрат был человек мудрый и понял ценность этого совета. Он решил, что дороже всего ему перстень с печаткой, и выкинул его в море. Плиний наставительно замечает, что это первый в истории пример глубокого пристрастия к геммам: «С этих начал пошло признание гемм, возросшее до такой любви, что Поликрату Самосскому, тирану островов и побережья, за свое счастье, которое признавал чрезмерным даже сам этот счастливец, казалось, что, если сделать нечто такое же, что и изменчивая Фортуна, будет достаточно умилостивительной жертвой добровольная утрата одной геммы, и он безусловно полагал, что с избытком откупится от ее зависти, если пострадает в одном этом, пресыщенный непрестанной радостью. Но нет, Фортуна не ценила геммы так высоко. Один рыбак выловил огромную рыбу и принес ее на кухню Поликрата, и «вдруг царский повар в исступленье с нежданной вестию бежит: «Найден твой перстень драгоценный, огромной рыбой поглощенный, он в ней ножом моим открыт». Тогда, сообщает история, египетский царь понял, что боги не приняли жертвы Поликрата, и спешно разорвал с ним дружеские отношения — чтобы, как он объяснил, не расстраиваться за своего друга, когда его постигнет страшное бедствие. Поликрат вскоре потерял власть и погиб. А если кто думает, что перстень Поликрата — лишь хорошо придуманная притча, то мы ему скажем, что римляне так не считали: они твердо знали, что гемма в этом перстне была сардониксом и что она не пропала, но сохранилась до их времен и была подарена императорами в римский храм Согласия. Почему в перстне был именно сардоникс? В этом был смысл: ведь гемму использовали как печать, а сардоникс, если верить античным авторам, — единственный камень, к которому не пристает воск.

Камни, которых не было

Где-то в поздней античности неизвестно кто написал по-гречески трактат, дошедший до наших времен в одной рукописи и известный под названием «О реках». В рукописи трактат надписан именем Плутарха, но поскольку совершенно очевидно, что добропорядочный автор жизнеописаний не имел никакого отношения к этому тексту, то его сочинителя зовут Лжеплутархом. Текст характерен тем, что все, в нем описываемое, кроме названий рек и гор, — «вранье от первого до последнего слова»: на берегах известных рек происходят однотипные убийства и самоубийства, из-за которых реки меняют свои названия, а на их берегах начинает расти, так сказать, мемориальная трава и обнаруживаются мемориальные камни.

Вот, скажем, галльская река Арар (нынешняя Сона во Франции). Славна она преимущественно тем, что пишет о ней Цезарь: Арар течет так медленно, что непонятно, в какую сторону. Лжеплутарх добавляет к этому свою обычную историю: в этой реке утопился некий Арар, горюя по своему погибшему брату, и с той поры она переменила название.

В реке этой, говорит он дальше, водится рыба, называемая игольником, которая при растущей луне белая, а при убывающей — совершенно черная, а в ее голове находят камень, похожий на крупицу соли, и этот камень «лучше всего помогает при четырехдневной лихорадке, если его привязать к левой части тела при убывающей луне». Если бы печатное слово обладало ныне такой же убеждающей силой, как в былые невинные времена, город Лион претерпел бы невиданное стечение страдающих четырехдневной лихорадкой и страдальцы стояли бы с удочками вдоль Соны, спрашивая друг у друга, на что лучше берет игольник, на червя или на комбикорм; но времена теперь не те.

А вот азиатская река Пактол. Что о ней обычно знают? Что это была река золотоносная, а все от того, что царь Мидас, когда избавлялся от своего проклятия превращать все в золото, омыл здесь свои чудотворные руки. Лжеплутарх, однако, чрезвычайно обогащает наши знания об этой реке: в ней-де находят камень, называемый Стражем серебра. «Богатые лидийцы покупают его и кладут перед входом в сокровищницу, ограждая ее таким образом от опасностей на определенное время. Ведь каждый раз, когда приходят воры, камень издает звук трубы, и они, словно преследуемые стражей, бросаются с утесов. А место, где они гибнут, называется Стража Пактола». Из этого можно заключить, что проблема качественных охранных систем волновала человеческую мысль издавна. Этим диковины Пактола не исчерпываются: там есть еще один камень, соревнующийся со Стражем серебра в борьбе за внимание читателя. Недалеко от Пактола находится гора Тмол, а так как на ней в мифологические времена подверглась насилию одна из спутниц Артемиды, то здесь и рождается удивительный камень, похожий на пемзу. «Находят его редко; ведь он четыре раза в день меняет цвет. Его могут увидеть девочки, еще не достигшие разумных лет. Если же его увидит девушка брачного возраста, то ей никогда не придется терпеть обид от желающих оскорбить ее». Как обычно у Лжеплутарха, все камни и травы представляют собой овеществленную уголовную хронику из районной газеты.

Вот река Меандр (ныне — Большой Мендерес в Турции). Все помнят, что у нее удивительно извилистое течение — много раз она словно поворачивает к своим истокам, и потому ее имя носит орнамент, образуемый ломаной линией либо спиральными завитками. Это общеизвестно, и это правда, а потому скучно.

Что же сообщает нам Лжеплутарх? Река эта названа, разумеется, в честь некоего Меандра, который из-за опрометчивого обета оказался вынужден принести в жертву свою жену и сына (при этом автор едва ли знал библейскую историю Иеффая), а потом от отчаяния утопился в реке. У Лжеплутарха эта развязка наступает так часто, что читатель устает сочувствовать однообразным бедствиям героев и провожает их в последнее плавание известным русским стихом: «Топитесь, девушки, — в пруду довольно места». Но мы отвлеклись. Из-за этого в Меандре родится камень, «по противоположению названный «Благоразумным». Если бросить его кому-нибудь за пазуху, тот обезумеет и убьет кого-нибудь из своих родных». В общем, если разум и жизнь дороги вам, не носите за пазухой камень «Благоразумный» и родным не давайте. В путеводители по Турции этот совет не включается, а напрасно.

А вот река Танаис (Дон). Про того, кто в ней утопился, мы рассказывать не будем, а вот то, что касается камней: «В Танаисе родится и напоминающий горный хрусталь камень, похожий на увенчанного человека. Когда умирает царь, выборы нового происходят на берегу реки: того, кто найдет этот камень, тотчас делают царем и вручают ему скипетр умершего».

Что касается великого Нила, то в нем «родится камень, похожий на боб, увидев который собаки перестают лаять. Он лучше всего помогает одержимым демонами; как только его приложат к носу, демон выходит. Родятся там и другие камни, которые называются коллоты. Ласточки собирают их во время подъема Нила и строят так называемую Ласточкину стену, которая сдерживает бурлящую воду и не дает наводнению погубить страну».

Вот образец тесной связи между человеческими драмами и миром минералов — река Стримон (которую ныне болгары зовут Струма, а турки — Карасу). Некий Стримон утопился в ней, скорбя из-за кончины некоего Реса (кем они друг другу приходились, не сообщается), и с тех пор «в Стримоне родится камень, который называют «прекращающим горести». Если кто-нибудь найдет его, то сразу перестает оплакивать случившуюся с ним беду». Этим дело не кончается: лежащие в окрестностях горы Родопа и Гем, оказывается, были людьми, братом и сестрой, которые вступили в любовную связь, вместо того чтобы в разлуке петь печальную песню «Законы осуждают предмет моей любви», и усугубили это непривлекательное деяние тем, что называли друг друга Зевсом и Герой. «Оскорбленные боги были разгневаны этим и превратили обоих в горы, названные их именами». Какие из этого следствия? «В этих горах родятся камни, которые называют братолюбами. Они черные и похожи на людей». Если их положить отдельно друг от друга, то они тотчас прыгают и ложатся рядом.

Вот греческая река Эврот, на которой стоит Спарта. Река так называется, согласно Лжеплутарху, потому что спартанский полководец Эврот, вместо того чтобы ждать полнолуния, без всякого почтения к богам вступил в бой с афинянами, хотя ему препятствовали молния и гром. Битву он, разумеется, проиграл и, как положено, бросился в реку, с тех пор носящую его имя. Круги разошлись над его головой, но природа помнит об этом бестолковом человеке: «В Эвроте родится камень, похожий на шлем, который называют храбротрусом. Услышав звук военной трубы, он выходит на берег. А когда произнесут имя афинян, он прыгает в глубь реки. Множество таких камней лежит среди посвящений в храме Афины Меднодомной» (это знаменитый храм Афины в Спарте).

Или вот азиатская река Каик. На ее берегах, как можно понять, много горевали (иначе бы она до сих пор называлась своим первоначальным именем), и это дало неожиданные следствия для местной флоры: «На Каике растет мак, у которого вместо плодов множество камешков. Мизийцы собирают эти черные семечки, похожие на пшеницу, и бросают во вспаханную землю. Если будет неурожай, то брошенное остается на месте: если же год будет изобильным, камешки прыгают наподобие саранчи». Прыгучие камни как-то особенно привлекали воображение автора.

В некоторых случаях курьезы, связанные с камнями, переходят в область глиптики (искусство резьбы по драгоценным камням). Вот, скажем, река Сагарис — это во Фригии, где традиционно цвел культ Кибелы, Матери Богов, с его экстатическими празднествами, оскопленными жрецами-галлами и прочими причудами варварской фантазии (кто захочет, прочтет замечательное стихотворение Катулла «Аттис»).

Так вот, жил тут некогда некий Сагарис, который презирал таинства Матери Богов и оскорбил ее жрецов, богиня же, разгневавшись, наслала на него безумие. Лишившись здравого рассудка, он бросился в реку, которая поэтому стала называться Сагарисом (прежде, согласно нашему автору, она называлась Сухоход, ибо летом пересыхала до того, «что через лужу может вброд пройти, глаза зажмуря, муха», как сказал П.А. Вяземский по другому поводу). Местные камни от всего этого только выиграли: «В Сагарисе родится камень, который называют саморезом; ведь его находят с уже вырезанным на нем изображением Матери Богов. Найти его трудно, и если его найдет кто-нибудь из резчиков, то он не удивляется, но с радостью смотрит на чудесную находку».

Или армянская река Аракс. В ней, разумеется, утопился местный царь по причине неполного профессионального соответствия. Ему надо было принести в жертву богам двух самых знатных девушек, а он, пощадив своих дочерей, казнил двух девиц, взятых у его подданных. Тогда отец этих девушек из мести убил дочерей Аракса, и тот от горя пошел проторенным путем всех героев Лжеплутарха — туда, где шумит вода и на камышах качаются стрекозы. Какие из этого вышли следствия для мира минералов? «На Араксе родится и камень, который называется сикионом, черного цвета. Когда оракул требует человеческого жертвоприношения, две девушки кладут его на алтарь бога, которого нужно умилостивить. Жрец касается его мечом, и из него обильно течет кровь. Почтив таким образом бога, камень с причитаниями несут к храму». Схитривший перед богами царь умер, но подарил своим землякам возможность хитрить перед богами, так сказать, в штатном режиме.

Ну и наконец — греческая река Инах. Что там около нее было, любой, наверно, уже может представить самостоятельно. А камни отозвались на это так: «В Инахе находят и камень, похожий на берилл. Если он будет у того, кто собирается принести лжесвидетельство, то почернеет». Если его закупать большими партиями, можно бы пускать в закрытую ведомственную продажу под слоганом «Лучший друг судебной реформы».