Выставка работ Валентина Серова


Он рисовал красивых людей. Любил писать детей. Его пленяли талантливые люди. Увлекали древние мифы и русская история. И конечно, его привлекал театр.

Недавно в залах Третьяковской галереи на Крымском Валу открылась выставка работ Валентина Серова — пожалуй, самая масштабная за более чем век, прошедший с его смерти. Картины для этой выставки предоставила не только Третьяковская галерея, но и множество других русских и зарубежных собраний. Из французского музея Орсе прибыл портрет Марии Львовой, покинувшей Россию в начале двадцатого века, а из Национальной галереи Армении был привезен портрет Марии Акимовой (эту картину высоко ценил сам Серов, чрезвычайно критически относившийся к своим работам). К сожалению, устроителям не удалось заполучить находящееся в частном владении большое «Похищение Европы», но это компенсируется изобилием вариаций и эскизов. Отстояв солидную очередь, можно наконец-то попасть в залы, наполненные портретами царей и великих князей, светских львов и львиц, купцов, ученых, музыкантов, поэтов, художников...

Богатство скупой гаммы

В какой-то момент зритель понимает, что прозвучавшее где-то в Сети шуточное название выставки «Пятьдесят оттенков Серова» — не только каламбур. Обманчиво монохромная палитра поздних портретов Серова удивительно богата. Подобно таким мастерам «скупой» гаммы, как Веласкес и Хальс, он использовал не менее полусотни оттенков серого и (что куда сложнее) едва ли не двадцать оттенков черного. И так же, как у Веласкеса и Хальса, у Серова эти цвета не кажутся скучными. Его черный может отливать краснотой старой ржавчины и синевой воронова пера, быть теплым и холодным, отражать роскошь и ветхость, становиться безбликово-матовым, передавая бархатистые ткани, мерцать на меховых накидках и глянцево отсвечивать на атласе...

За чередой портретов следуют пейзажи. Потом графические портреты — серебристо-невесомые карандашные, сочные угольные, чуть тронутые на бликах мелом или белилами; эти сокровища, боящиеся света, крайне редко извлекаются из хранения и зрителям знакомы лишь в репродукциях. За ними последует огромный эскиз занавеса к балету Римского-Корсакова «Шехерезада», античный цикл с несколькими вариантами «Похищения Европы», пугающая и разящая нагота портрета Иды Рубинштейн...

Тяжелая легкая живопись

Обилие выставленных работ позволяет зрителю оценить всю многогранность таланта Серова, проследить за тем, как от абсолютного реализма ранних портретов он приходит к лаконичному, графическому стилю театрального и «греческого» периода. Но при всей несхожести сюжетов, стилей и техник картин разных лет у них есть одна объединяющая черта — ощущение удивительной, почти небрежной легкости.

Эта легкость ощущается во всем — в позах героев, которые у Серова так часто предполагают остановленное или должное вот-вот начаться движение, в летящем, трепетном мазке, в мерцании его знаменитого серебристого воздуха.

То, насколько тяжело на самом деле давалась эта «легкая» живопись и художнику и моделям, понимаешь по обилию неоконченных работ и по портретам детей и молодых женщин. На лицах почти всех детей застыло выражение «когда же мне разрешат отмереть?». Исключение составляет, пожалуй, только знаменитый портрет маленького Мики Морозова, которого художник словно захватил именно в тот момент, когда мальчик порывается вскочить с кресла. Лица же молодых «несветских» женщин, не привыкших держать позу и улыбку, как бы это ни было утомительно, наполняет вселенская отрешенность, печальное понимание, что проще потерпеть еще час, чем объяснить, почему ты больше не можешь.

Вот так о темпе работы Серова вспоминала М. Я. Симонович — героиня знаменитой «Девушки, освещенной солнцем»: «Сеансы происходили по утрам и после обеда — по целым дням, я с удовольствием позировала знаменитому художнику, каким мы тогда его считали, правда, еще не признанному в обществе, но давно уже признанному у нас в семье. [...] Он все писал, а я все сидела. Часы, дни, недели летели, вот уже начался третий месяц позирования... Да, я просидела три месяца... почти без перерыва. В начале четвертого месяца вдруг я почувствовала нетерпение. Я знала, что он выполнил ту задачу, которую себе назначил, больше сказать ничего не мог, и я со спокойной совестью сбежала, именно сбежала, в Петербург, под предлогом своих занятий по скульптуре в школе Штиглица».