Александр Павлович Романов (Александр I), биография


«Сфинкс, не разгаданный до гроба, о нем и ныне спорят вновь», — говорил об Александре I его современник, поэт и историк князь Петр Вяземский. «Истинным византийцем» называл его Наполеон.

«Сын века жестокого и сентиментального», Александр Романов рано увидел пропасть, отделяющую то, что люди говорят, от того, что они делают. И понял, что если декларации поданы умно и эффектно, то верят чаще именно словам правителя, а не его поступкам. Недаром авторитарнейшая монархиня Екатерина II, не готовая делить трон даже с мужем, не желавшая уступить ни пяди своей абсолютной власти, захваченной с помощью беззаконного переворота и в конечном итоге убийства, сумела прослыть покровительницей свобод, равенства и законности, правительницей «с душой республиканскою».

Современники и историки часто недоумевали, удивляясь противоречиям в правлении Александра I: «дней Александровых прекрасное начало» сияло самыми лучезарными надеждами на освобождение крепостных, конституцию, общечеловеческие свободы, — кончилось же правление этого императора кровавой страницей военных поселений, жестокими репрессиями и удушающей цензурой. Между тем если судить исключительно по делам (не обращая большого внимания на слова и обещания), то никакого противоречия не будет: Александр всю жизнь последовательно саботировал любые попытки освободить крепостных (все проекты освобождения, кому бы государь их ни поручал, в итоге неизменно ложились «под сукно») или хотя бы ограничить монархическую власть конституцией. Показательно и то, что близким другом Александра с ранней юности и до самой смерти оставался печально известный своим садизмом по отношению к солдатам и рабам Алексей Аракчеев. Учитывая, что от других друзей государь с легкостью избавлялся, такое постоянство позволяет сулить о том, кто был подлинным единомышленником правителя.

Александр Павлович Романов, биография

Герцен называл «коронованным Гамлетом» Александра I. Однако это прозвание больше подошло бы предыдущему монарху — Павлу I: когда Павлу было 7 лет, его отец, государь Петр III, был свергнут женой и убит ее любовником. Цареубийца избежал наказания и остался фаворитом Екатерины II.



В отличие от королевы Гертруды, любившей Гамлета и вставшей в конце концов на сторону сына, Екатерина II была совершенно равнодушна к маленькому Павлу. Собственно, она его почти и не видела: мальчика воспитывала двоюродная бабка — императрица Елизавета Петровна, которая, будучи бездетной, сделала наследником Петра — сына своей покойной сестры. Взрослый Павел из нелюбимого ребенка стал для матери помехой, если не угрозой: по идее, устранив мужа, она должна была править лишь до совершеннолетия сына. Ходили упорные слухи, что Екатерина пыталась отравить Павла и отравила его первую жену принцессу Вильгельмину (в православном крещении Наталью), имевшую неосторожность интриговать против свекрови.

Было у Екатерины II и другое средство расправы, не менее действенное, чем яд: — талантливый пиар и мастерство манипуляции. Со всем умением опорочить она создала миф, что сын ее был ребенком не Петра III, а ее любовника Салтыкова и, вообще говоря, никаких прав на русский престол не имел. Удивительное сходство между императором и маленьким Павлом Екатерину не смущало. Так же как и о принце датском, о Павле при дворе говорили, что он безумен. Эта удобная версия тоже появилась благодаря его матери.

Когда умерла Вильгельмина, Екатерина стала уверять убитого горем сына, что покойница ему изменяла, даже показала письма, свидетельствующие об адюльтере (до сих пор неизвестно, подлинные или подложные). Неизвестно также, отравила ли Екатерина жену Павла, но память о ней она отравила несомненно: Павел был в отчаянии. Екатерине не было дела до душевного состояния сына — благодаря истории с письмами она избавилась одним махом не только от влияния неудобной невестки, но и от близкого друга Павла — Разумовского (именно он был объявлен любовником умершей), поддерживавшего в молодом человеке стремление вернуть престол.

Выросший в атмосфере постоянных материнских предательств и пренебрежения, Павел держался за память о покойном отце как за представление об идеальном человеке, которого он должен быть достоин. Он старался во всем подражать умершему Петру (человеку, о котором при дворе было не принято даже вспоминать), что, разумеется, еще больше отдаляло его от матери. Павла окружали доносчики и люди, демонстративно его презиравшие в угоду императрице. Август Коцебу вспоминал: «Простого благоволения с его стороны было достаточно, чтобы повредить! Какая горечь должна была отравить его сердце! Отсюда родилась в нем справедливая ненависть ко всему окружавшему его мать: отсюда образовалась черта характера, которая в его царствование причиняла, может быть, наиболее несчастий: постоянное опасение, что не оказывают ему должного почтения».

Старших сыновей Павла от второго брака Екатерина II немедленно отобрала у родителей, чтобы воспитывать по-своему. Было вполне очевидно, что в маленьком внуке Александре она видит своего преемника, рассчитывая возвести его на престол в обход сына. Это обострило и без того не идиллические отношения в царской семье.

Александру приходилось разрываться между отцом и бабушкой, угождая обоим: при Екатерине ему нужно было смеяться над военной муштрой в отцовской Гатчине, в гостях у отца «играть в солдатики», приговаривая: «Это по-нашему, по-гатчински», и насмехаться над «большим двором». У него прекрасно получалось нравиться обеим сторонам, этим умением Александр вынужденно овладел с детства. «Это сущий прельститель», — скажет о нем годы спустя его министр и помощник Сперанский. «Привлекательная особа, очаровывающая тех, кто соприкасается с ним», — будет вторить русскому политику Наполеон. Куда им обоим за его опытом... Человека, на которого он мог опереться духовно или эмоционально, у Александра не было. Его мать Мария Федоровна (София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская) не могла быть душевной опорой сыну. Мария Федоровна любила мужа и сделала все, чтобы стать ему идеальной женой. Как писал историк Валишевский: «Едва прошло несколько недель после помолвки, как София-Доротея прислала Павлу собственноручное письмо на русском языке; при первом же свидании, зная о его серьезных вкусах, она завела с ним речь о геометрии и на следующий день описывала великого князя своей подруге, г-же Оберкирх, в самых лестных выражениях и признавалась, что «любит его до безумия». При этом, выйдя за него замуж, она чуть ли не каждый год дарила ему по ребенку». Мария Федоровна сохраняла неизменную кротость перед грозной свекровью, стараясь, однако, во всем поддерживать супруга. Ее усилия остались неоцененными: после долгих лет брака, в течение которых супруги смотрели друг на друга «влюбленными глазами», Павел, чей характер неуклонно портится с годами, стал изменять жене и даже заводить разговоры о разводе, уверяя, что двое из десяти их детей рождены не от него. Женщина чувствовала себя оскорбленной и совершенно потерянной: в отличие от легкомысленной Екатерины II, Мария Федоровна-то как раз славилась исключительной добропорядочностью.

Кроме того, старших сыновей она мало знала и не была к ним так привязана, как к младшим, которых воспитывала сама. Учителем будущего императора стал пылкий энтузиаст — республиканец Фредерик Лагарп, надеявшийся вырастить на благо народам просвещенного монарха. Александр говорил о нем: «Всем, что я знаю, и, может быть, всем, что во мне есть хорошего, я обязан Лагарпу». Однако на деле юноше старались привить отвлеченную высокую мораль, красивые слова, в которых не было никакого практического приложения к реальной жизни, в действительности же он видел вокруг себя ложь, притворство и жестокость, как в собственной семье, так и по отношению к нижестоящим.

Женщина высшего разряда

В 15 лет Александра женили на немецкой принцессе 14-летней Луизе Марии Августе Баденской, принявшей в православии имя Елизаветы Алексеевны. То была незаурядная женщина с несчастной судьбой.

Луиза Баденская родилась в любящей семье, разлуку с которой всю жизнь тяжело переживала. Она до конца дней переписывалась с обожаемой матерью, оставив более 15 000 трогательных, подробных, полных тепла и интересных наблюдений писем. Елизавета искренне полюбила Россию (в том числе русскую историю, в которой ей были особенно интересны Петр I и Емельян Пугачев) и православие. Матери Елизавета писала: «Признаюсь Вам, дорогая мама, я всей душой предана России. Как бы ни было мне приятно вновь увидеть Германию, я была бы в отчаянии, если бы пришлось покинуть Россию навсегда, и если бы я по каким-нибудь воображаемым обстоятельствам была свободна и вольна выбирать, где жить, я выбрала бы Россию».

Александра она полюбила сразу: «Без моего мужа, который сам по себе делает меня счастливой, я должна была умереть тысячью смертей. Счастье моей жизни в его руках, если он перестанет меня любить, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, все, но только не это».

Увы... Александр спал с женой и всегда мог опереться на ее дружбу в трудные времена, но в обычные дни проводил с ней мало времени, предпочитая компании друзей, а очень скоро и сомнительные эскапады с женщинами. Молодая жена Александра почти сразу стала предметом воздыханий всесильного фаворита Екатерины II Платона Зубова, от которого муж не умел (да и не смел) ее защитить. С удивительными для такой юной особы тактом и твердостью Елизавета отметала домогательства временщика, но ситуация была для нее тяжелой, постыдной и требовавшей постоянного напряжения. Мария Федоровна жену сына невзлюбила (отчасти потому, что Павел I хорошо относился к невестке). Екатерина ей поддержки не оказывала. Семья Александра поражала ее непривычной для Елизаветы разобщенностью и отсутствием добрых отношений, двор — развращенностью нравов.

Из трех своих братьев Александр был особенно близок с Константином — человеком абсолютно безжалостным с подчиненными и исключительно аморальным. В частности, Константин был участником группового изнасилования француженки Араужо, отказавшей ему во взаимности (женщина на следующий день умерла, что вызвало громкий скандал, но Александру удалось откупиться от семьи жертвы и свести наказание брата к домашнему аресту), и сексуальным садистом. Из-за постоянных моральных и физических издевательств от Константина Романова ушла жена княгиня Анна Федоровна, урожденная принцесса Юлиана Саксен-Кобургская. Из сестер Александра теснее всего связывали странные, едва ли не инцестуозные отношения с Екатериной Павловной, которой он писал: «Я безумно люблю Вас! Я радуюсь как одержимый, когда вижу Вас. Примчавшись к Вам, как безумный, я надеюсь насладиться отдыхом в Ваших нежных объятиях», «Увы, я не могу воспользоваться моими давними правами (я говорю о Ваших ножках, вы понимаете?) и покрыть их нежнейшими поцелуями в Вашей спальне», «Прощайте, очарованье моих очей, владычица моего сердца, светоч века, чудо природы, а еще лучше, Бизям Бизямовна с приплюснутым носиком», «Что поделывает Ваш дорогой носик? Мне так приятно прижиматься к нему и целовать его».

Кроме сомнительных увлечений у Александра появилась и любовница Мария Нарышкина, бестактно объявлявшая Елизавете о своих беременностях от ее мужа... А дочка Елизаветы Мария умерла, не дожив до года, что стало для молодой женщины самым страшным ударом. В конечном счете супруги договорились о свободных отношениях и даже подписали втайне соответствующую бумагу. Елизавета дважды влюблялась в других мужчин. Один раз у нее был пылкий платонический роман с польским дворянином Адамом Чарторыйским. Этим отношениям Александр всячески способствовал, так как собственный роман лишал его жену оснований для претензий.

Позже Елизавета ответила на чувства кавалергарда Алексея Охотникова, безумно ее любившего. Молодой человек стал жертвой наемного убийцы, ударившего его кинжалом, когда он выходил из театра. Говорили, что заказчиком был великий князь Константин... Охотников умер на руках у Елизаветы, не побоявшейся приехать к любимому человеку, когда он оказался в беде.

От Алексея Елизавета родила дочь Лизу, которую Александр великодушно признал своей. Маленькая девочка умерла двух лет от роду, оставив Елизавету безутешной. Больше детей у нее не было. Елизавета проходила с мужем через все испытания, будь то государственный переворот или война. Терпела все, от измен до крайней грубости («Вы говорите, что моя жена прелестна? Я этого не нахожу», — мог бросить на балу Александр). И каждый раз ее чувства к нему возрождались. «Как только я чувствую, что ему грозит опасность, я вновь приникаю к нему со всем жаром, на который способно мое сердце», — писала она матери.

Современник Елизаветы Федор Головкин писал о ней: «Она лучше всех русских женщин знает язык, религию, историю и обычаи России. (...) Ей недостает славы общественной и счастья частной жизни. Ее дети умерли, ее муж ею не занимается, со своим семейством она навсегда разлучена. При дворе ее не видно, нация не чувствует к ней привязанности, все интересы жизни для нее перестали существовать. Но, как я уже сказал выше, за этим прелестным лицом, без выражения и без цвета, скрываются таланты, которые когда-нибудь, мри удобном случае, могут сразу проявиться. Тогда можно будет увидать в ней женщину высшего разряда, чем она, вероятно, сама была бы не менее удивлена, нежели другие».

«Перестаньте ребячиться. Ступайте царствовать!»

Прав был Павел, подозревая, что мать и после смерти не захочет отдать ему престол: Екатерина II уже подготовила манифест, объявлявший ее наследником внука Александра. Однако заявить о своих намерениях во всеуслышание императрица не успела: ее скосил апоплексический удар. После этого события обожаемый внук, постоянно клявшийся бабушке в любви и преданности, демонстрировал «до неприличия радость не повиноваться больше деспотичной старухе» (наблюдение графини Головиной). Более того, он приходил в спальню к умирающей в ненавистном Екатерине гатчинском мундире...

На трон взошел Павел I, личность и царствование которого, еще недостаточно исследованные, безусловно, требуют отдельного рассказа. Сложно сейчас судить, был ли Павел хорошим правителем. Еще сложнее говорить о том, каким правителем он мог стать. О нем принято вспоминать как о бездарном государе, пропрусски настроенном любителе бессмысленной муштры. Не в его пользу говорят свойственная ему подозрительность, которая вполне могла со временем выродиться в паранойю, его вспыльчивость и полное неумение хорошо подать себя и свои нововведения, приноравливаясь к окружению и обстоятельствам. С другой стороны, его прижизненный исторический портрет рисовали люди, настроенные против него, для которых как можно более очернить Павла означало подчас обелить самих себя. Этот император был у власти всего 4 года, и многие его нововведения встречали резкий отпор уже потому, что отличались от порядков, к которым страна привыкла за предыдущие без малого 40 лет правления Екатерины II. Такие меры, как борьба с взяточничеством, неожиданные проверки в ведомствах, в которые государи сроду не захаживали, ограничение барщины тремя днями в неделю, предоставление крепостным выходных дней, не добавляли ему популярности среди дворянства.

Четыре года спустя при дворе, давно ожидавшем переворота, в атмосфере постоянных подозрений и взаимных недовольств вызрел заговор. Граф Петр Пален, вице-канцлер Панин (по иронии судьбы, племянник любимого воспитателя Павла I), братья Зубовы и генерал Беннигсен с согласия и при содействии Александра захватили и, пытаясь добиться от него отречения от престола, убили императора Павла. Нельзя, впрочем, сказать, что убийство было случайностью: еще до переворота заговорщики в своем кругу задавались вопросом: «А если тиран окажет сопротивление?» — на что циничный, но решительный Пален отвечал: «Вы все знаете, господа: не разбив яиц, омлет не приготовить».

Император Павел Петрович Романов действительно повторил судьбу обожаемого отца, на которого так хотел походить во всем...

Екатерина II, захватив власть, проявила все свои ораторские и организационные способности. Александра же случившееся совершенно вывело из строя. Узнав об успехе переворота и смерти отца, Александр бурно рыдал, пока Пален не оборвал его истерику, строго сказав: «Перестаньте ребячиться. Ступайте царствовать. Покажитесь гвардии». Елизавета Алексеевна, пока это было возможно, уговаривавшая мужа не интриговать против отца, смирилась с его выбором и поддержала его, проявив, в отличие от супруга, всю необходимую твердость и энергию. Потом она будет вспоминать в письме к матери: «Все происходило как во сне. Я просила советов, я заговаривала с людьми, с которыми никогда не говорила раньше и с которыми, может быть, никогда больше не буду разговаривать, я заклинала императрицу успокоится, я делала тысячу вещей сразу, принимала тысячу разных решений. Никогда не забыть мне эту ночь».

И вот Александр уже произносит: «Батюшка скоропостижно скончался апоплексическим ударом. Все при мне будет как при бабушке, императрице Екатерине».

Никто из организаторов переворота не получил ожидаемых наград: их не казнили, но последовательно и бесшумно отстранили от большой политики и отправили с глаз далой на окраины империи. У власти остался Александр (с ранней юности утверждавший, что хотел бы отречься от престола и мирно жить где-нибудь на берегах Рейна) и... вдовствующая императрица Мария Федоровна, получившая все привилегии императрицы царствующей, в обход жены своего сына. Таковы были условия договора между ней и ее первенцем: она уступает трон без скандала, он делает ее дамой номер один в государстве.

Несмотря на имидж новатора, Александр мало что изменил в жизни страны (если не считать отмены нововведений Павла). Как проницательно заметил о нем друг юности Адам Чаторыйский, бывший в те времена одним из главных соратников императора: «Император любил внешние формы свободы, как можно любить представление. Он любовался собой при внешнем виде либерального правления, потому что это льстило его тщеславию; но кроме форм к внешности, он ничего не хотел и ничуть не был расположен терпеть, чтобы они обратились в действительность. Одним словом, он охотно согласился бы, чтобы каждый был свободен, лишь бы все добровольно исполняли одну только его волю». Оказался ли Александр лучшим правителем, чем его отец? Вряд ли... Прав был современник императора, историк и государственный деятель Александр Тургенев, сказавший, что откровенный деспотизм Павла лучше, чем «деспотизм скрытый и переменчивый», присущий Александру.

«Гроза двенадцатого года настала — кто тут нам помог?»

В 1811 году Наполеон Бонапарт сказал: «Через пять лет я буду владыкой всего мира. Остается одна Россия, — я раздавлю ее...»

Казалось бы, у него были все основания для такой самоуверенности: он уже бивал российские войска в 1807 году. Россия тогда была частью русско-прусско-английской коалиции, сражавшейся против Франции, и потерпела сокрушительное поражение. Александр I был вынужден заключить с Бонапартом мирный договор в Тильзите, выгадав России несколько лет относительного покоя. Вот тут и пригодились политические и артистические умения русского императора: да, оба государя хитрили, играя искреннюю братскую любовь, оба делали красивые жесты (так, Александр наградил Наполеона орденом Андрея Первозванного, а Бонапарт Александра — орденом Почетного легиона), но Александру удалось все же обставить противника. За выгаданные годы мира император проделал серьезную дипломатическую подготовку к неизбежной войне: заключил договор со Швецией (чтобы не получить удар в спину в случае начала войны с Наполеоном), прекратил изнурительную войну с Турцией, провел переговоры с Англией, Пруссией и Австрией. К сожалению, прочность Тильзитского мира ограничилась пятью голами, в течение которых Россия, согласно мирному договору с Францией, была вынуждена поддерживать блокаду Великобритании (главного врага Наполеона), что плохо сказывалось как на отечественной торговле, так и на производстве: уровень жизни падал. С финансовым застоем изо всех сил пытался бороться министр внутренних дел Михаил Сперанский. Он вывел страну из кризиса настолько, насколько это было возможно. Однако меры, принятые им (изъятие из обращения ассигнаций и погашение их за счет увеличения налогов, повышение таможенных пошлин, замена медной монеты серебряной), вызвали всеобщее недовольство: дворянство, ненавидевшее худородного министра, роптало. Александр I, который и сам был не в чести из-за договора с Наполеоном (корсиканского выскочку, как казалось легкомысленным отечественным энтузиастам, легко было победить, зачем же договариваться?), вместо благодарности отправил Сперанского в отставку и сослал в Пермь.

Мария Федоровна открыто критиковала сына и его соглашение с Бонапартом. Эта оппозиция в собственной семье возмущала Елизавету Алексеевну, считавшую, что мать как никто другой должна поддержать сына в трудный момент. Тем более что, как ни ухудшал договор с Францией жизнь в России, война должна была сказаться на ней еще более плачевным образом. Сама Елизавета не только морально поддерживала мужа как в сохранении мира, так и в трудные дни войны, но и продала все свои драгоценности, чтобы финансировать армию. А русская армия в финансировании ох как нуждалась: русские солдаты уступали по численности наполеоновским войскам, хотя и не слишком, но вот вооружение и особенно обмундирование было несравнимым. Замуштрованные (в этом обычно винили Павла, но после его смерти «крепостная муштра» под предводительством Аракчеева отнюдь не прекратилась), недоедающие (французский сержант Адриен Бургонь писал в своих воспоминаниях, что русские воины-победители питались настолько плохим хлебом из черного теста и рубленой соломы, что есть его не могли даже голодные французские пленные), в летней форме в любое время года, в рваной обуви, а то и просто босые — такими встретили русские солдаты войну 1812 года. Виной было страшное воровство на местах, которое военный министр Аракчеев не мог или не хотел пресечь. Как писал впоследствии «Вестник Европы» о российском дворянстве: «В годину испытания... не покрыло ли оно себя всеми красками чудовищнейшего корыстолюбия и бесчеловечия, расхищая все, что расхитить можно было, даже одежду, даже пищу, и ратников, и рекрутов, и пленных...»

Этим положением дел возмущались и полководцы, и низшие чины. Полковой лекарь Красоткин писал в донесении о состоянии раненых: «На многих рубашки или вовсе изорвались, или чрезвычайно черны... не переменяя другой целый месяц рубашки, на которую гнойная материя, беспрестанно изливаясь, переменила даже вид оной».

Однако, несмотря на ужасные условия, на почти неизбежное в таких обстоятельствах мародерство, дух армии был силен, а патриотический подъем простых людей огромен.

Да, русскую границу перешел покоритель всей Европы, военный гений с удивительно сплоченным и сильным войском прекрасно экипированных солдат, привыкших побеждать. Но ему противостояли люди такого поразительного мужества, с каким Бонапарт еще не встречался (это было тем более удивительно, что большая часть русских солдат, ополченцев и партизан были крепостными). Когда после целого дня кровопролитных боев Бонапарт спросил о количестве пленных, то с изумлением услышал ответ: «Никаких пленных нет, русские в плен не сдаются, ваше величество». Его высокомерное «Тогда мы их перебьем» разбилось о реальность. У русских солдат были и потрясающие военачальники — от забытых сегодня, но оставивших глубокий след в истории офицеров до прославленных в веках имен. Михаил Барклай-де-Толли, взявший на себя тяготы стратегически необходимого, но морально тяжелого отступления, позволившего сохранить русскую армию. Петр Багратион — человек удивительной личной храбрости. Михаил Кутузов — ставший главнокомандующим армии в весьма преклонном возрасте 67 лет, поднявший, несмотря на продолжавшееся отступление, боевой дух солдат и разбивший в конечном итоге войска Наполеона: из 130 000 человек, перешедших границы России, обратно вернулось 20 000 солдат армии Бонапарта. Организаторы партизанского движения Денис Давыдов, Ермолай Четвертаков, и множество других славных имен (одна Надежда Дурова чего стоит).

Нести службу им было по-своему так же трудно, как и простым солдатам: военачальников буквально стравливали между собой. Армия, как метко сказал граф Растопчин, «превратилась в интриги», и виной тому был в немалой степени Александр I, установивший систему взаимного доносительства и приказывавший одним высоким военным чинам следить за другими. Как писал государю командующий Дунайской армией прямолинейный Павел Чичагов о своем наушнике: «Если г. Чернышев останется здесь, то он должен воздержаться писать Вашему Величеству. Мне это ничего, но это вредит дисциплине — это дает орудие и надежды интриганам, которых везде вдоволь».

Во время и без того трудного отступления брат императора Константин вел деятельность, которую сложно назвать как-то иначе, кроме как подрывной: он открыто дискредитировал главнокомандующего Барклая-де-Толли перед солдатами и офицерами, подрывал авторитет человека, приказам которого армия должна была повиноваться! Разумеется, это сеяло раздоры среди командующих и понижало моральное состояние солдат. Хладнокровный и несгибаемый Барклай выслал его высочество в тыл, корректно назвав его присутствие в армии «бесполезным». Барклая-де-Толли заменили любимцем солдат Кутузовым (немедленно разошлась поговорка «Приехал Кутузов бить французов»), который, признав действия порицаемого предшественника — Барклая — правильными, продолжил отступление, выстаивая и против вражеской армии, и против постоянного давления и недовольства сверху. Александр I не любил старика — и за то, что его высоко ценил покойный император Павел (прочивший ему высокие должности), и за то, что Кутузов был свидетелем его абсолютной несостоятельности в военной деятельности во время войны 1805—1807 года (гибель тысяч русских солдат в сражении под Аустерлицем стала результатом приказов императора). Государь, конечно, позвал Кутузова на помощь, но это не мешало ему писать гадости о полководце в письмах к сестре и к Аракчееву. «Публика хотела назначения Кутузова, я его назначил. Что до меня, то я умываю руки», — говорил он. Все это усложняло и без того тяжелые решения, которые приходилось принимать главнокомандующему Кутузову: об отступлении, о генеральном сражении на Бородинском поле, об отдаче Москвы. Это последнее решение было таким тяжелым, что адъютанты ночью накануне отступления слышали, как Кутузов плакал в своей палатке. Но переживания не помешали ему со всей твердостью сказать на военном совете: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасает армию. Наполеон как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет».

От Москвы до Парижа

Москву Александр I вверил графу Растопчину, повелев поднять патриотические настроения. Новый губернатор Москвы выслал в Сибирь 400 безобидных иностранцев, десятилетиями живших в городе (многие из них имели русское гражданство, другие жили в посольствах своих стран), запретил выезд из города людям низших сословий (что вызвало волну ненависти к тем, кто имел возможность уехать), расклеивал листовки с похабными стишками, которые должны были вызвать прилив ненависти к врагу. Растопчин постоянно говорил о сборе народной дружины и вооружении жителей. Кутузов, поверивший его обещаниям, «рассчитывал, что все, способное носить оружие, население будет его подкреплять, если будет сражение под Москвой». Однако на деле граф даже не начал собирать ополчение, а на обращение приближающегося с армией Кутузова просто ничего не ответил. Когда после войны граф имел наглость арестовывать тех, кто остался в городе, и допрашивать о том, почему они не покинули Москву, князь Шаликов ехидно ответил: «Ваше сиятельство объявили, что будете защищать Москву... со всем московским дворянством... Я явился вооруженный, но никого не застал». Уезжая из города, Растопчин приказал выпустить из тюрем заключенных и открыть доступ к спиртному. Это привело к грабежам, бесчинствам и поджогам, часть которых были стихийными, а часть — инициированными Растопчиным по принципу «так не доставайся же ты никому». А ведь в Москве оставались тысячи русских раненых, не считая жителей, не успевших или не имевших возможности уехать из города. Большинство московских зданий были деревянными, поэтому после занявшихся пожаров уцелело всего 2000 домов из почти 10 000.

Захват Москвы не стал триумфом Наполеона: 32 дня в горящем враждебном городе, покинутом дворянством, никак не походили на победу. В Тарутинском лагере стоял Кутузов, залечивая раны русской армии и перехватывая обозы, идущие к французам. Когда Бонапарт попытался провести войска к югу от Москвы. Кутузов перекрыл ему дорогу в жестоком сражении под Малоярославцем, не менее героическом, чем знаменитое Бородино. Этот небольшой город 8 раз переходил от русских к французам и обратно. Наполеону пришлось сделать то, ради чего архитектор тактики и стратегии «выжженной земли» Барклай, а затем и Кутузов предприняли отступление в глубь страны: он стал возвращаться через Смоленск по уже опустошенным войной землям. Уменьшающаяся армия Бонапарта подвергалась постоянным атакам русских войск и партизан. Наступившие холода, истощение, усталость и подорванная дисциплина превратили победителей в побежденных. Как всякому, кто выбирает войну, а не политику, Наполеону не приходилось рассчитывать на поддержку: к России присоединились Австрия, Англия и Пруссия, гоня вчерашнего завоевателя. Он еще огрызался, бросая: «Я буду вести эту кампанию не как император, а как генерал Бонапарт», но дни его были сочтены. Русские заняли Париж первыми, опередив союзников. Это был миг величайшей славы Александра I, о котором он с радостью писал: «Если что-то и радует меня, так это поворот, которым по соизволению Божьему все завершилось: я пришел не как враг, а как друг». В самом деле, интерес и симпатии к русским были огромными: «Да здравствует Александр! Да здравствуют русские! Да здравствуют союзники!» — кричали на улицах. Среди офицеров российской армии было немало французов, которые были вынуждены покинуть родину, когда Наполеон пришел к власти, а теперь возвращались домой. Нетронутый огнем, артиллерией или бесчинствами победителей Париж — город высокой культуры и куртуазной любви — кружил головы офицерам из далекой земли. Генерал Левенстерн вспоминал: «Мы чувствовали, что малейший наш жест войдет в историю. Всю нашу последующую жизнь мы будем слыть особыми людьми: на нас будут смотреть с удивлением, слушать с любопытством и восхищением. Нет большего счастья, как повторять до конца своих дней: «Я был с армией в Париже». «Люди, освободившие отечество, заслуживают уважения» — говорил Михаил Кутузов, подразумевая освобождение крепостных. Воспитанник республиканца Лагарпа Александр I проповедовал эту свободу еще до того, как взошел на престол. Во Франции эти рассуждения приняли вид твердых обещаний: в салонах Парижа император клялся покончить с унизительным крепостничеством на своей земле. Ждали изменений и лучшие из дворян — вчерашние военные, они хотели послужить отечеству и в мирные дни. Перемены вскоре последовали...

Человек, освободивший от рабства Наполеона чужих подданных, не дал свободы своим. Единственная награда, которую получили вчерашние победители, — превращение трудной жизни в невыносимую. Давней идеей Александра были военные поселения, теперь он потребовал, чтобы бессменный его соратник Аракчеев отдал все силы воплощению этой задумки. Чтобы создать огромную и дешевую армию, было решено, что солдаты станут одновременно земледельцами, а крестьяне, к которым подселяли солдат, военными. Самые немощные, старики и дети до 12 лет числились на нестроевых должностях. Законы в военных поселениях были военными, а люди должны были успевать и работать на земле, и служить в армии. Идея провалилась с треском. Точнее, с хрустом человеческих костей. За чистотой и порядком военных поселений крылась нищета (изнуренные жители голодали, не имея часто даже соли: все средства шли на поддержание внешнего вида жилищ и улиц), абсолютное презрение к частной жизни и человеческой личности (регулярно создавались списки совершеннолетних жителей поселений, а затем по жребию (!) составляли супружеские пары: женщины должны были каждый год рожать по ребенку, в противном случае их штрафовали, в том числе и за выкидыши или рождение мертвых детей) и жесточайшие физические наказания за ничтожнейшую провинность. По военным поселениям, в которых жили сотни тысяч несчастных, проходили эпидемии самоубийств: жители бунтовали против жестокости, а бунты подавлялись с новой, немыслимой жестокостью: кнутами, специальными «аракчеевскими» палками (более толстыми, чем обычные, и вымоченными в соленой воде). Историк Сергеи Мельгунов в исследовании военных поселении писал о наказании после очередного бунта: «Чувствительная душа» (выражение Александра I) Аракчеева смягчила наказание приговоренных судом к смертной казни: их было приказано наказать шпицрутенами, прогнав каждого через тысячу человек. Нескольким десяткам было дано от 3000 до 12000 ударов. В действительности наказание шпицрутеном было жестокой смертной казнью: припомним, что шпицрутен — это гибкий, гладкий лозовый прут в диаметре несколько менее вершка, в длину — сажень... Живого человека «рубили как мясо».

Несмотря на постоянно поступавшие государю мольбы о пощаде, Александр I сохранил военные поселения и весьма гордился этим нововведением. Кроме того, воспевавший свободу монарх возобновил разрешение дворянам ссылать своих крепостных в Сибирь. Остальные деяния императора меркнут на этом фоне. Но все же стоит упомянуть и о них. В стране «императора-республиканца» свирепствовала цензура, доходящая до комичного: читая в «Стансах Элизы» нежные строки «Что в мнении мне людей? Один твой нежный взгляд Дороже для меня вниманья всей вселенной...» — цензор осуждающе помечал: «Сильно сказано, к тому же во вселенной есть и цари и законные власти, вниманием коих дорожить должно...»

Долгие годы, гордясь прогрессивностью и свободными духовными исканиями, Александр осуждал бабушку за роспуск масонских лож, гонения на Радищева и Новикова. Теперь же он повелел «все тайные общества, под какими бы наименованиями они ни существовали, как-то масонские ложи или другие, закрыть и учреждение их впредь не дозволять».

Это предписание вызвало обратный эффект: вкусившие европейской свободы и цивилизованности молодые дворяне, ожидавшие от императора, которым они так гордились, столь многого, потрясенные и разочарованные в лучших чувствах тем, что происходило в стране, стали собираться, чтобы поделиться в кругу единомышленников чувствами и размышлениями. Так и образовались декабристские «Союз благоденствия», «Северное и Южное тайные общества», приведшие уже после смерти Александра к бунту дворян, всколыхнувшему всю Россию.

Легенда или смерть?

Император Александр I был разочарован в жизни и не скрывал этого. Для Европы он был героем, на родине же его не любили, и он это чувствовал. Он жил в страхе перед заговорами, перед тем, что его отравят. С постоянной любовницей Нарышкиной он разошелся из-за ее бесчисленных измен, его единственная дочь от этой связи Софья умерла от чахотки в 18 лет. Бездетный, он, по настоянию матери, сделал наследником престола ее любимца Николая в обход брата Константина (последний, впрочем, похоже, не стремился к престолу). Александр без конца ездил по России и Европе, но заглушить смутную тоску не мог. Он наконец оценил свою жену, которая утешала его после смерти дочери от другой женщины, любя его едва ли не сильнее, чем прежде. Между ними установилась нежная теплота и уважительные отношения, они стали проводить вместе много времени. Счастливая Елизавета писала матери: «В это время года на моей половине очень холодно, к тому же она отделена от половины императора еще более холодными залами, и поэтому он уговорил меня переселиться в его апартаменты и занять три отделанные с безупречным вкусом комнаты. Очень трогательной была борьба двух наших прекрасных душ, пока я не согласилась принять от него эту жертву. На следующий день после обеда и до наступления ночи мы с ним катались в санях, а потом, по его желанию, я устроилась в его кабинете, а он занимался своими делами».

Обеспокоенный здоровьем жены (у нее был пугающе сильный кашель — что, если чахотка? — и приступы сердцебиения), Александр отправился с ней в Таганрог, предписанный императрице врачами. Супруги счастливо жили в уединении на морском берегу.

Из этой поездки император не вернулся. Согласно эпитафии Пушкина, «Всю жизнь свою провез в дороге, простыл и умер в Таганроге».

Смерть государя вдали от столицы породила множество слухов: вспоминая его юношеские разговоры о желании жить вдали от мирской суеты и более поздние мысли об отречении от престола, поговаривали, что государь не умер, а отправился странствовать по России с посохом. Шептались и о том, что отцеубийцу замучила совесть, душа просила покаяния. Десять лет спустя появилась легенда, отождествляющая с императором Александром благочестивого и мудрого старца Федора Кузьмича. Статный, хорошо образованный, с прекрасными манерами старик появился в Пермской губернии. У него не было ни документов, ни пояснений, кто он и откуда. Загадочная личность! Что делали с загадочными личностями без документов? Правильно, ссылали в Сибирь, всыпав сначала 20 ударов плетьми. В Томске и его окрестностях кроткий старик жил тихой жизнью, окруженный почтением и любовью. Федор Кузьмич умер, так и не открыв своего настоящего имени (на все вопросы отвечал: «Это Бог знает»). Красивая тайна. Был ли томский старец императором-странником? Вряд ли. Даже если свидетельства врачей, лечивших императора, а затем засвидетельствовавших его смерть, подлатаны, не подлежит сомнению подлинность душераздирающих, полных отчаяния писем горюющей по умершему мужу Елизаветы Алексеевны, делившейся пережитым с матерью. Императрица на полгода пережила мужа и умерла по дороге в столицу. Кроме того, остались воспоминания священников, исповедовавших и отпевавших царя: нельзя представить, чтобы они пошли на подлог. Да и ради чего? Если бы император захотел отречься от престола ради духовной жизни или покаяния, он мог сделать это официально, уйдя в монастырь, для этого не было нужды прибегать к обману.

Александр говорил о желании отречься от престола? Он это же говорил и перед тем, как во время переворота захватить отцовский трон. Раскаивался в смерти отца? Трудно поверить: после первого года он редко вспоминал покойника и в письмах, и в частных разговорах.

Так что вряд ли в этой истории есть что-то таинственное. Скорее, смерть реального Александра позволила воскресить красивую легенду о добром государе, любившем свой народ и объединившемся с ним.