Биография Владимира Набокова


22 апреля 1899 года в Санкт-Петербурге родился писатель, литературовед, переводчик, энтомолог и страстный любитель шахмат Владимир Набоков. Сегодня мы вспоминаем основные вехи его творческой судьбы.

Биография Владимира Набокова

Владимир Набоков, пожалуй, — самая скандальная, противоречивая и загадочная фигура первой волны эмиграции. В чем его только не обвиняли: и в разрыве с русской литературной традицией, и в порнографии, и в холодном снобизме, и даже в плагиате. Так, в 2000-х годах выяснилось, что повесть «Лолита» со сходным сюжетом якобы была написана немецким писателем Хайнцем фон Лихбергом за 40 лет до выхода набоковского романа (впрочем, шумиха быстро улеглась, хотя новые скандалы не заставили себя ждать).

Набоков вел замкнутый образ жизни и не общался с бывшими соотечественниками, сделал единственное исключение только для Беллы Ахмадулиной. Редко кто удостаивался его похвалы, разве что такие же затворники, как и он сам, — например, Саша Соколов с его «Школой для дураков». Что характерно, и отзывы о творчестве Набокова всегда были противоречивы: Куприн называл его «талантливым пустоплясом», Бунин «чудовищем» (при этом добавляя: «Но какой писатель!), а советские критики — литератором, «лишенным корней». Попробуем разобраться в ворохе мнений и понять, каким же на самом деле был этот неординарный человек, в честь которого в 1985 году назвали астероид.

Счастливое петербургское детство Владимира Набокова

Владимир Набоков появился на свет в Санкт-Петербурге, в доме на Большой Морской улице, 47. На втором этаже, если верить словам автора, который всегда был чуток к мелким и на первый взгляд незначительным деталям. Этот особняк, соединивший в своем архитектурном убранстве черты барокко, модерна и ренессанса, за 300 тысяч рублей приобрел дед будущего писателя, Иван Рукавишников. Рижские витражи, готические окна, парадная лестница, бронза, отделанный орехом камин, — в этих роскошных интерьерах маленький Володя изводил своих бонн и гувернанток, потому как, по его собственному утверждению, был избалованным и своенравным ребенком. Что характерно, мальчик научился читать по-английски раньше, чем по-русски: его родители были убежденными англофилами, но при этом свободно говорили по-французски и, разумеется, на родном языке (такой вот космополитизм, ставший впоследствии визитной карточкой нашего героя).

Несмотря на классическое европейское воспитание, Набоков уделял большое внимание русской культурной традиции. Так, он не раз отмечал, что родился через сто лет после Пушкина, его няня была из тех же мест, что и Арина Родионовна, а в детстве он ходил на прогулки в Летний сад, как и Евгений Онегин. Конечно, мы не знаем, чего было больше в этих параллелях — литературной игры, бравады или же серьезности и своего осознания преемственности, но связь с Александром Сергеевичем автор сохранял на протяжении всей жизни. Отсюда и кропотливый перевод «Евгения Онегина» на английский язык, и составление культурологических комментариев, и лекции, посвященные пушкинскому творчеству.

Но не будем забегать вперед: в этой главе Владимир юн, чистит зубы лондонской пастой, слушает английские сказки, которые читает матушка на ночь, играет в теннис, скользит по перилам родительского особняка и отдыхает летом в имении Выра возле Гатчины.

За несколько лет до революции Набоков получил в наследство от деда по материнской линии миллионное состояние и шикарную усадьбу Рождествено в тех же самых краях — это, кстати, еще один важный набоковский локус, не раз им воспетый. «Рождественская усадьба <... > была, говорили, построена на развалинах дворца, где Петр Первый, знавший толк в отвратительном тиранстве, заточил Алексея. Теперь это был очаровательный, необыкновенный дом. По истечении почти сорока лет я без труда восстанавливаю и общее ощущение и подробности его в памяти: шашечницу мраморного пола в прохладной и звучной зале, небесный сверху свет, белые галерейки, саркофаг в одном углу гостиной, орган в другом, яркий запах тепличных цветов повсюду, лиловые занавески в кабинете <...> и незабвенную колоннаду заднего фасада, под романтической сенью которой сосредоточились в 1915 году счастливейшие часы моей счастливой юности», — вспоминал писатель в своем автобиографическом романе «Другие берега».

Образование Набоков получал в одном из самых дорогих и престижных заведений — Тенишевском училище на Моховой улице (среди знаменитых выпускников были Осип Мандельштам, лингвист и литературовед Виктор Жирмунский, а в 1921-м через четыре года после Набокова, его окончил Корней Чуковский).

К alma mater Владимира подвозили на автомобиле — роскошь и пижонство даже для столицы. Вот что важно — во время своей учебы Владимир заинтересовался литературным творчеством и энтомологией (к слову, именно эти два верных спутника сопровождали его на протяжении всей жизни). Тогда же появилось и его удивительное свойство — поклонение Мнемозине, богине памяти. «Заклинать и оживлять былое я научился Бог весть в какие ранние годы — еще тогда, когда в сущности никакого былого и не было», — отмечал Набоков в «Других берегах».

Литературный дебют

На полученные в наследство деньги шестнадцатилетний Владимир Набоков, мучающийся от восторга и отчаянья первой любви к Вале Шульгиной, издал свой дебютный поэтический сборник с незамысловатым названием «Стихи». Та юношеская книжечка попалась на глаза директору училища и по совместительству поэту и преподавателю словесности Владимиру Васильевичу Гиппиусу, который от подобных опусов был, прямо скажем, не в восторге и не преминул разнести их в пух и прах на одном из занятий под одобрительный хохот тенишевцев. А его кузина Зинаида Николаевна Гиппиус, та еще язва, на одном из заседаний Литературного фонда безапелляционно заявила отцу юного поэта: «Пожалуйста, передайте вашему сыну, что он никогда писателем не будет». Впрочем, она имела обыкновение ошибаться: например, в 1920 году поэтесса еще верила, что большевики будут свергнуты и возвращение в Россию возможно.

Кстати, и сам Набоков был невысокого мнения о своих юношеских литературных опытах и никогда их впоследствии не переиздавал. И тем не менее начало творчеству было положено еще тогда, в 1916 году.

Годы революции и отъезд

После октябрьских событий Набоковы (за исключением отца семейства) перебрались в Крым. Владимир Дмитриевич, кадет по своим политическим убеждениям, до последнего надеялся, что катастрофу можно предотвратить, но, увы, вскоре и он оставил Петербург, дабы присоединиться к родным. Тот самый дом, «трехэтажный, розового гранита, особняк с цветистой полоской мозаики над верхними окнами», в 1918 году был национализирован за неуплату городских сборов (4 тысячи 467 рублей, если верить историческим документам). В нем обосновалось некое датское агентство, как писал сам Владимир Владимирович, а дальнейшая его судьба ускользнула от бывшего владельца. Но именно этот дом стал неотъемлемой частью набоковских романов и рассказов: писатель великодушно делил любимые интерьеры со своими героями (с Лужиным, с Себастьяном Найтом и многими другими). Усадьбе в Рождествено не повезло еще больше, чем особняку на Большой Морской: в нем были и общежитие ветеринарного техникума, и нацистский штаб, и сельская школа. И если от петербургского дома остались витражи, деревянные панели и лестницы, то в летнем жилище Набокова практически ничего не сохранилось в первозданном виде. Впрочем, сам Набоков не тосковал по материальному и в своей привычной манере писал: «Мое давнишнее расхождение с советской диктатурой никак не связано с имущественными вопросами. Презираю россиянина-зубра, ненавидящего коммунистов потому, что они, мол, украли у него деньжата и десятины. Моя тоска по родине лишь своеобразная гипертрофия тоски по утраченному детству». Но что ждало семейство в Крыму? «Ты, дикий и душистый край, как роза, данная мне Богом, во храме памяти сверкай!» — напишет Владимир об этих местах уже в эмиграции. Во-первых, именно в Крыму он познакомился с поэтом и художником-пейзажистом Максимилианом Волошиным и проштудировал метрические теории символиста Андрея Белого. Во-вторых, там Набоков узнал, что такое литературный успех: его тексты активно печатались в местных газетах и вызывали одобрение у публики, в блаженном эскапизме укрывавшейся от кровопролитных баталий с помощью театра и сочинительства. А в-третьих, именно в Крыму он окончательно расстался с Россией (в ее зримом и материальном воплощении). Через Турцию, Грецию и Францию семья Набоковых выехала в Англию, а уже в 1919 году Владимир стал студентом Кембриджа. Сначала в качестве специализации он выбрал энтомологию, но затем предпочел ей словесность.

Эмиграция и семейная трагедия

Во время учебы Набоков много читал отечественную классическую литературу и непрерывно писал стихи на русском языке. Почти все были посвящены утраченной России и наполнены горечью: «В неволе я, в неволе я, в неволе!» Вот в чем парадокс: Набоков, с детства воспитанный в традициях английской культуры, чувствовал себя безнадежно одиноким и чужим в настоящей Великобритании, а свое положение называл не иначе как «изгнанием».

Впрочем, свой островок России Набоков все же воссоздал — основал Славянское общество Кембриджского университета. Тогда же, во время учебы, писатель перевел на русский язык кэрролловскую «Алису в стране чудес», по-своему изменив и переработав текст (к примеру, «его» главная героиня стала Аней).

В феврале 1922 года, после с отличием сданных Владимиром выпускных экзаменов в Кембридже, семья Набоковых переехала в Берлин. Увы, на новом месте их не ждали счастье и размеренный быт — в конце марта произошла трагедия: террористы-черносотенцы застрелили отца писателя на лекции лидера кадетов Павла Милюкова. «Это ночное путешествие помнится мне как нечто происходившее вне жизни и нечто мучительно медленное, как те математические головоломки, что мучают нас в полусне температурного бреда. <...> Единственно реальным на целом свете было горе, облепившее меня, душившее меня, сжимавшее мне сердце. Отца нет на свете» — так вспоминал Набоков о том страшном дне в своих дневниках.

Сердечные истории и ненависть к Берлину

Внезапная гибель отца, тоска по России, общая неустроенность — все это тяготило Владимира. Он неоднократно называл Берлин «чужим и ненавистным» (и наделил этим ощущением своего героя, Федора Годунова-Чердынцева, из романа «Дар»).

В Германии Набоков занимался репетиторством: преподавал английский. Кстати, товарищи его покойного отца искренне пытались помочь Владимиру и устроили его на работу в банк, но его хватило ровно на три дня. К тому, прямо скажем, не самому счастливому периоду относится и помолвка Набокова со Светланой Зиверт, дочерью горного инженера-путейца. В ноябре 1922-го он выпустил два поэтических сборника — «Гроздь» и «Горний путь», часть стихотворений из которых была посвящена возлюбленной, и все бы хорошо, но перспектива обзавестись нищим зятем не очень-то прельщала ее родителей. Через несколько месяцев помолвка была официально расторгнута, а несостоявшийся жених сразу же написал пронзительное стихотворение Finis: «Не надо слез! Ах, кто так мучит нас? Не надо помнить, ничего не надо....» К счастью, Светлана вышла замуж за перспективного инженера-химика Николая Андро-де-Ланжерона, а 24-летний Владимир вскоре встретил будущую супругу, музу и советницу — петербурженку Веру Евсеевну Слоним, примирившую писателя с берлинской действительностью (они поженились только через два года). Неудивительно, что именно возлюбленная вдохновила Набокова к написанию первого русскоязычного романа, «Машеньки», увидевшего свет в 1926 году.

Плодотворный период

Тема одиночества на чужбине и любовные встречи нашли бурный отклик в эмигрантских кругах. Вчерашнего дебютанта Сирина (таков был псевдоним Владимира Набокова) охотно приглашали печататься в солидных журналах, и он много и плодотворно работал, сочиняя все новые произведения. Уже в 1927-м он приступил к написанию шахматного романа «Защита Лужина», в 1929-м выпустил книгу «Король, лама, валет» (впервые только с иностранными, а не русскими героями!), а через год — повесть «Соглядатай» и сборник рассказов и стихов «Возвращение Чорба». Нет-нет, никакой штамповки «горячих пирожков» с нацеленностью на бестселлеры: с каждым следующим текстом Набоков соединял разные литературные техники, шлифовал и усложнял свой стиль, делая образы зримыми и выпуклыми, а изгибы сюжета — непредсказуемыми и небанальными. «Он современнее многих иностранных писателей. Вот у кого есть «ироническое отношение к жизни». Вот кто скоро будет кандидатом на Нобелевскую премию», — написала в 1931 году супруга Бунина, Вера Николаевна. И это при том, что сам Иван Алексеевич относился к собрату по перу неоднозначно — то восхищался, то завистливо клеймил.

В 1932-м вышел четвертый русскоязычный роман писателя «Подвиг» — трагическая история русского эмигранта Мартына Эдельвейса, решившего нелегально перейти границу и попасть в Россию через Латвию. Швейцарская кровь, текущая в его жилах, никак не помогла «встроиться» в европейскую действительность и не ослабила желание вернуться — разумеется, абсолютно безумного и не сулящего ничего хорошего. «Мартын словно растворился в воздухе» — только и говорит нам автор в конце романа.

В том же году увидел свет роман «Камера обскура» — дань писательскому увлечению искусством кинематографа. (Кстати, Набоков был не только заядлым синефилом, но и некоторое время работал статистом в массовке.) «Синематографизированный» роман, по существу, очень серьезен. В нем затронута тема, ставшая для всех нас роковой, — тема о страшной опасности, нависшей над всей нашей культурой, искажаемой и ослепляемой силами, среди которых синематограф, конечно, далеко не самая сильная, но, быть может, самая характерная и выразительная», — писал о романе Владислав Ходасевич. Еще примечательно то, что в этом произведении впервые наметилась линия порочной любви взрослого мужчины, искусствоведа Кречмара, к 16-летней Магде — будущие ростки «Лолиты».

А что же было потом? Во-первых, в 1934 году случилось знаковое событие: в семье Владимира и Веры родился сын Дмитрий, ставший впоследствии главным переводчиком английских произведений отца. Во-вторых. Набоков продолжал напряженно работать: с 1934-го по 1938-й он выпустил еще три русскоязычных романа: интеллектуально-криминальное «Отчаяние», зашифрованную антиутопию «Приглашение на казнь» и «Дар», одновременно соединивший в себе и поэзию, и прозу. После этого автор писал только на английском (не считая, разумеется, своих же переводов).

Жизнь в Америке

В 1936 году жизнь в ненавистном Берлине становится все опаснее: Гитлер назначает генерала Бикупского главой «Русского национального управления», а его заместителем — Таборицкого, убийцу отца Набокова. (В своем английском романе «Память, говори!» писатель называет его «темным негодяем, которого Гитлер во время Второй мировой войны назначил заведовать делами русских эмигрантов».) Опасаясь за семью, Набоков вывез их в Париж, но и тамошняя жизнь выглядела более чем тяжелой: началась Вторая мировая война, и город замер в ожидании бомбежек. «В прошлом году на продавленном матрасе, на рваных простынях, без денег на доктора и лекарство, умирал Ходасевич. В этом году — прихожу к Набокову: он лежит такой же», — писала Нина Берберова. К счастью, любовь и преданность жены, а также творчество спасли писателя: в 1937-м он создал свой первый англоязычный роман — «Подлинная жизнь Себастьяна Найта», а в конце 1939-го написал рассказ «Волшебник» — еще один литературный «приквел» «Лолиты».

В 1940-м Набоковы с большим трудом (последним рейсом лайнера «Champlain»!) вырвались в Америку, ставшую им не просто временным пристанищем, а домом на целых 19 лет.

Для писателя этот период был более чем счастливым: Владимир Владимирович непрерывно читал лекции по русской и мировой литературе, занимался переводами, не оставлял свои энтомологические изыскания и, по собственному признанию, «полысел, потолстел, обзавелся чудными фальшивыми зубами». «Страну эту я люблю... Наряду с провалами в дикую пошлость, тут есть вершины, на которых можно устроить прекрасные пикники с «понимающими» друзьями», — пишет Набоков своей сестре в 194S году. Чуть больше чем через 20 лет в одном из интервью писатель признается журналистам: «Америка — единственная страна, где я чувствую себя интеллектуально и эмоционально дома».

В 1950-е Набоков продолжил писать англоязычные романы, и хотя не все пользовались коммерческим успехом, это нисколько не ослабляло творческого потенциала автора. Впрочем, настоящий триумф ожидал его в 1955 году, когда французское издательство «Олимпия Пресс» опубликовало «Лолиту» — без преувеличения его самое скандальное произведение и, согласно многочисленным рейтингам, один из самых главных текстов XX века. Именно этот роман вошел в сотню лучших книг, выпущенных в СССР в 1989 году, — и это после многолетних запретов!

Эпоха Лолиты

В 1948-м Набоков начал работу над «Лолитой» — историей преступной любви взрослого мужчины к обворожительной нимфетке Долорес. Какие только виртуозные мифы не сопровождали создание и публикацию этого текста! Поговаривали даже, что сам Набоков хотел сжечь свой взрывоопасный роман или планировал напечатать рукопись анонимно, опасаясь слишком бурной негативной реакции. Кстати, некоторые исследователи считают, что у Гумберта Гумберта был реальный прототип: некий Виктор X... полиглот и выходец из русской дворянской семьи, поделившийся своими специфическими наклонностями с психологом Хавелоком Эллисом (текст бесед Набоков получил от американского литературоведа и писателя Эдмонда Уильсона).

Впрочем, даже если канва сюжета и была почерпнута из этой необычной «исповеди», то все остальное — плод авторского воображения и языковой игры. Европейские цензоры встретили роман в штыки: издательство «Сандей экспресс» полностью изъяло тираж «Лолиты», ее со временем запретили в Англии, Франции и других странах. «Мне трудно представить себе режим, либеральный ли или тоталитарный, в чопорной моей отчизне, при котором цензура пропустила бы «Лолиту»», — признавался сам Набоков. И тем не менее книга с небывалым скандалом вышла в свет.

«Лолита» принесла Набокову деньги, но она искажает подлинное лицо писателя, интересного во многих отношениях», — напишет Зинаида Шаховская.

Кстати, автор не был до конца удовлетворен публикацией своего текста, особенно его смущала репутация издательства «Олимпия Пресс» (с их-то тягой к смачному, провокационному и авангардному: именно там впервые напечатали беккетовского «Моллоя», а чуть позже — скандальный «Голый завтрак» Берроуза). Но, как бы там ни было, Шаховская говорила чистую правду: именно «Лолита» принесла писателю огромный коммерческий успех, благодаря которому он оставил преподавание и переехал в Монтре, швейцарский городок, расположенный на берегу Женевского озера.

На своем последнем другом берегу

Набоковы так и не обзавелись собственным домом, хотя могли себе позволить обставить жилище в любых интерьерных декорациях. Они обосновались в роскошном отеле «Монтре-Палас», наслаждаясь размеренностью и мягкостью местного климата. Прогулки с женой вдоль озера, игра в скрэббл, чтение, шахматные задачи и, конечно, ловля бабочек на благоухающих склонах — таков был типичный распорядок дня писателя.

В ноябре 1968-го выйдет англоязычная версия его прозаического дебюта — «Машеньки», в предисловии к которому Набоков неожиданно напишет: «По причине необычайной удаленности и еще от того, что ностальгия всю жизнь остается нашей безумной попутчицей, чьи душераздирающие сумасбродные поступки мы уже приучились сносить на людях, я не испытываю никакого неудобства, признавая сентиментальный характер своей привязанности к первой моей книге». Именно в Монтре Набоков написал «Аду» — скандальную вещь, в некотором смысле являющуюся продолжением «Лолиты», а также малоизвестные у нас романы «Просвечивающие предметы» и «Взгляни на арлекинов!».

В марте 1977-го, за несколько месяцев до смерти, писатель согласился принять у себя поэтессу Беллу Ахмадулину, которая позже в свойственной ей эмоциональной манере вспоминала: «Он спросил: «Вы вправду находите мой русский язык хорошим?» Я: «Лучше не бывает». Он: «А я думал, что это замороженная земляника» <...> Набоков знал, что книги его в Советском Союзе не выходят, но спросил с какой-то надеждой: «А в библиотеке (он сделал ударение на «о») можно взять что-нибудь мое?» Я развела руками».

... 2 июля Набоков скончался на своем последнем другом берегу, в швейцарском госпитале. Его сын Дмитрий вспоминал, что в тот день глаза отца были наполнены слезами. «Некоторые бабочки уже начали взлетать», — тихо произнес Набоков.

Земное существование писателя оборвалось почти 39 лет назад, а его возвращение на родину, к русскому читателю, продолжается до сих пор. Из набоковских книг, шелестя страницами, по-прежнему вылетают сотни голубянок, оставляя в душе ностальгический след.