Кнуд Расмуссен и гренландские деликатесы


Полярный исследователь Кнуд Расмуссен, совершивший самое большое путешествие на собачьей упряжке от Гудзонова залива до Аляски, пищу пробовал разную. Бывало, и такую отвратную, на которую мало кто взглянул бы без содрогания.

Кнуд появился на свет в семье протестантского священника Кристиана Расмуссена, прибывшего в Гренландию из Дании и получившего церковный приход в посёлке Якобсхавн на берегу залива Диско, и гренландки Луизы Флейшер. Посёлок был маленьким, проживала в нём всего пара сотен эскимосских семейств, и на километры вокруг большую часть года царило снежное и скалистое безмолвие. Кричи не кричи — никого не докричишься. Пока его европейские сверстники валяли дурака, Кнуд времени даром не терял и к семи годам уже мог самостоятельно сплавать на эскимосском каяке, лодочке на основе китового уса, крытой моржовыми и тюленьими шкурами, и лихо управлял собачьей упряжкой. «Сани были моей первой настоящей игрушкой, и с санями я решил главную свою жизненную задачу. Моим родным языком был эскимосский, которому другим полярным исследователям необходимо было сначала научиться; я жил одной жизнью с гренландскими звероловами, и поездки и путешествия даже в труднейших полярных условиях были для меня обычной, естественной формой труда».

Чуть позже такой серьёзный мальчуган уже умел читать звериные следы, ходил со взрослыми на охоту и уверенно держал гарпун. Он ездил с отцом по приходу или сам мотался по хижинам эскимосов, таская им из дому кофе и сахар, и, открыв рот, слушал легенды и байки об удачной охоте на тюленей и гренландского кита, туша которого могла кормить эскимосскую семью целый год.

К своим одиннадцати годам Кнуд уже твёрдо знал, что забитому гарпуном, умирающему тюленю надо по обычаю предков дать попить пресной воды, и что кружка пенящейся тюленьей крови полагается всем настоящим охотникам, и что крупных китов лучше не трогать, а вот молодые нежны и вкусны. Их кожу охотники срезали вместе с салом, вымораживали или вялили, а жир смешивали с мозгом и поедали в суровом молчании, чувствуя прилив китовых сил.

А тут ещё в гости заявился Фритьоф Нансен, путешественник, которого хлебом не корми — дай только упасть в нарты и гонять собак по гренландским ледникам. Нансен опоздал на последний пароход в Европу, остался на зиму и, попивая у пастора кофе с коричневым печеньем, которое замечательно пекла матушка Кнуда, взбаламучивал впечатлительного мальчика своими рассказами.

Второй раз Расмуссен оказался в Гренландии, куда он рвался изо всех сил, уже после окончания университета, загрузившись знаниями по географии, океанографии, зоологии, ботанике и поставив крест на мечте о карьере оперного певца, приняв близко к сердцу высказывания «знающих людей» о своей внешности. Хотя, надо прямо сказать, красавцем Кнуд не был. Однако в литературной экспедиции, куда пригласили двадцатитрёхлетнего Расмуссена, внешность была не важна, а вот знание обычаев, языка коренных жителей и выносливость пришлись кстати. Да к тому же в активе шустрого парня была уже поездка по Лапландии, которую он обшарил вдоль и поперёк, выведав у охотников-лопарей всю подноготную.

Эскимосы гостеприимно встретили «белых людей», среди которых был тот, кто отлично знал их язык и был готов таскаться с ними на охоту, караулить тюленей, гарпунить китов и гонять собак. Хозяева притащили свои запасы, и даже неимущие поделились самым лучшим, что было в закромах, — китовым салом со слоем хрящевидной кожи, сушёной треской и тюленьей печенью с ягодами водяники. Путешественники, наученные Расмуссеном, приветствовали хозяев громким «кьянгнамик» и завели граммофон. Полные восторга эскимосы попытались потом напихать в него табаку, чтобы маленький человечек, сидящий в трубе и уставший петь, мог тоже расслабиться и пожевать свою порцию. Гости, соблюдая этикет, кивали головами и смеялись каждой шутке хозяев, ели вяленых палтуса, крохотную рыбку аммасат и моржатину, а потом по обычаю отправились с визитом в каждую палатку. Там им предлагали подкрепиться, сватали своих сестёр и дочерей и были готовы ради «белых людей» на любые подвиги. Дневники распухли от сказаний, преданий и мифов, а животы — от печени трески, варёной зайчатины, оленьих лопаток и оленьего молока, печенных в золе птичьих яиц, свежей китовой кожи, тюленьего сала, морошки, калины, строганины и акутака, эскимосского мороженого, которое хозяева любовно готовили из взбитого моржового жира, ягод, лосося и сахара. Удалось отведать исследователям, которым по этикету не положено было кривиться и воротить носы, и праздничного кивиака, нежно почитаемого эскимосами. Чтобы им насладиться, сначала ловили моржа или тюленя, отрезали голову, не трогали кишки и прочий ливер, начиняли тушу парой сотен неощипанных чаек, выпускали воздух, зашивали, мазали разрезы салом, чтобы не вытек сок, и уталкивали деликатес на семь месяцев в ледяную яму. Там туша успешно подгнивала в вечной мерзлоте, а спустя ровно семь месяцев её вспарывали, вытаскивали заквашенные останки птиц, осматривали их на наличие червей, снимали кожу с перьями, откусывали голову и съедали вместе с костями и внутренностями. Смельчаки утверждали, что кивиак необходимо есть исключительно на свежем воздухе, так как попахивал он будь здоров, а по вкусу блюдо якобы напоминало весьма выдержанный сыр. Лакомиться следовало с оглядкой, и отдать концы от трупного яда можно было запросто. Вообще, возможностей отдать концы с такой диетой, как у эскимосов, было предостаточно. На десерт, например, они подавали жирных сырых личинок оленьего овода, повытасканных из шкур только что убитых оленей. «Личинки так и кишели на большом мясном лотке подобно гигантским червям, а на зубах слегка похрустывали», — вспоминал в своей книге Расмуссен.

Но такие сытые дни выдавались нечасто. Экспедиция, изъездив на собаках Гренландию, хлебнула всякого: и болезни, и голод, когда на всех, включая собак, было лишь несколько галет и кусок масла, и трудные переходы, после которых все едва держались на ногах, и шаманьи козни, когда «белых людей» обвинили во всех местных бедах. В Данию путешественники вернулись под завязку набитые впечатлениями, эскимосским фольклором и своими рисунками.

Свой парень Кнуд побывал в нескольких экспедициях, проехав взад и вперёд обожаемую Гренландию. В экспедициях он наносил на топографическую карту гренландские закоулки, изучал жизнь полярных эскимосов, описывал в путевых заметках их обычаи и набрасывал главы своих будущих книг. Он привозил в Данию коллекции из десятков тысяч изделий эскимосов, гербарии и скелеты животных, бурно протестовал против истребления европейцами тюленей и оленей карибу, без которых эскимосы голодали, чахли и хирели, и против потребительского отношения чужеземцев к краю, который был родным для коренного населения. Умер Расмуссен в пятьдесят четыре года от ботулизма, отравившись мясом, и был похоронен в Дании. А эскимосы, для которых он был своим парнем, соорудили ему памятник из камней на одной из гор и произнесли речь у памятника, в которой были такие слова: «Хоть ты и умолк, твой великий труд всегда сам будет говорить за себя».